miant (miant) wrote,
miant
miant

Categories:
Да ведь и не думал никто об этом, понимаешь? Уклон продемонстрировать, а соскальзывание — дело десятое. И потом ещё спрашивают: как вы оцениваете возможность раскрытия при повторном заходе?
— А ты что?
Как хреновую, говорю.
Пресный, конечно, сказочник, но в данном вопросе зрит в корень.

И прошло?
А то! Наш промычал что-то, но проголосовал как все.

Мы стоим у стойки под огромным лабораторным навесом, утробный гул коллайдера тормошит пузырьки в моём стакане, а синий лазер норовит высветить радугу на его мокрых усах.
Видишь, видишь? — Пресный тычет куда-то в центр группы. — Ты скажи, что творят...

Мне некогда оборачиваться, и я убедительно киваю затылком. Пресный не унимается, норовит схватить проходящую мимо ассистентку и втолковать ей что-то насчёт "ротации в шеренгах".

Откуда-то выныривает Машка и, залпом хватив мою минералку, скачет прочь. Пресный оборачивается и, уставившись на пустой стакан у меня в руке, продолжает:
Там как было-то, ребята ведь тоже не дураки, быстро смекнули насчет прозвона, а прозвон был — не дай бог. Ветки вровень, по ставке не закрыть, а профиль ложится в легкую, понимаешь?
Я понимаю. Но мне кажется, что если он начнёт развивать свою мысль, я закричу. И тут подкатывает доктор Вучетич. Он молча берёт Пресного под локоть и уводит вглубь зала, в эту танцующую в непонятном ритме, ревущую вздохами и шипящую нервными выкриками бездну. Вот и хорошо, вот и славно, с доктором Вучетичем не забалуешь. Это тебе не я. Это — Вучетич. Сейчас он изложит тебе для разогреву. Сейчас он тебя, брат, живо, по-военному, раз — и готово.
Ещё миг, и стробирующий прожектор выхватывает их обоих сидящих за столиком в углу на верхнем уровне, столик похож на выставку стеклянных фонариков.

Как желтый одуванчик у забора, — диагностирует Машка с видом знатока, жуя конфету и не глядя на меня. Важная как слон. Карандаш за ухом, под мышкой — моток оранжевых сцепок. Черкнула что-то на схеме и начала медленно таять в воздухе. Прямо у меня на глазах — только улыбка, как у того кота. Черт их знает, как они это делают.

Я отрываюсь от стойки и плыву к выходу. Чьи-то руки, черные кудри, запах жженой изоляции. Стационарный разоряется в динамиках про очередь в стыкуемые отсеки (так и говорит — "стыкуемые") . Передо мной две пары гигантских ноздрей, сверху свисают чьи-то руки. Вот и дверь.

Ночь. Улица. Фонарь. У фонаря курит Серега. Тоже ведь как-то вырвался, улыбается своими тридцатью двумя. Вот же хват. С минуту мы дышим на снежинки. Фонари внезапно гаснут, и на вычищенном до черноты квадрате асфальта огонёк сигареты у него в зубах — последнее, что нас выдает. Издалека мы, наверно, хорошая...
...мишень для снайпера, — он указывает вдоль улицы, — я бы засел вон там. Обзор, возможность отхода.
Стрелок, я думал, ты завязал
Я завязал.
А как же "мучительная свежесть распахивающейся орбитальной бездны под ногами шагнувшего со ступенек невежества"?
Хорошая цитата. Но я люблю другую, секунду морщит лоб, "Причудливы сны усопших под сказ блефующих жизнелюбов"
Никогда не понимал, о чем она.
Ну, как же... Смотри, если кто-то блефует своим...

Он замолкает и пихает меня в бок:
Соскучилась, глянь на неё.

На каблучках по скользким кочкам к нам ковыляет Мария, ломкая, тонкая, сложенные крылья за плечами, пар изо рта. Выскочив на асфальт, тыкается мне в грудь, стоит.
Мы не знакомы, — Гладков заводит старую песню, — Гладков Сергей Сергеевич, старший реструктор.

Вытянулся во фрунт, ещё секунду — и честь отдаст. Но момент, видимо, не тот.

Серёжечка, дай сигаретку, тихо произносит Машка изнутри моего пиджака, а то вот некоторые бросили, так у них теперь не допросишься.

Происходит стандартный ритуал прикуривания. Гусар орудует зажигалкой, щёлкает каблуками, громко лыбится и вот уже толкает фирменную шуточку про дамский медальон. Она изображает подобие заинтересованности. Он толкает ещё одну. Она смеется. Он было начинает третью, но тут вмешиваюсь я и начинаю нудить, что мол уже пора, и мол парни ждать не будут, и сколько можно, и вообще-то надо сегодня закончить — ну хотя бы к утру уже, ну.
На стены! вздыхает Машка и, подняв над головой саблю, решительно тянет меня внутрь. Серега щелкает затвором, двигаясь сзади — прикрывает тылы.

Внутри слепота и интим. Объявлен перерыв, и тарелки с закусками скромно подрагивают на столиках. Несколько угловых пар сгрудились в круг и галдят, переступая с хвоста на клюв.

Вучетич с Пресным уже на грани дефолта — зарылись в чертежах, обсуждают констатацию оппозиции. Ангелина, рядом жует сыр, как обычно пытаясь вставлять авторские ремарки. Завидев нас, все трое одновременно делают книксен, не вставая со стульев. Гладков в ответ расстреливает их очередью от бедра. Вучетич хватается за сердце и падает лицом в салат, Лина всплескивает руками и принимается оттирать его, и охать, и слизывать маленькие кувшинки с его лба длинным розовым языком. Пресный улыбается, он, кажется, счастлив.

Мы долго движемся по мерно тлеющей во тьме, извилистой тропинке мимо поросших тростником мглистых холмов-скороходов, мимо пьянящих дурманом лепестков субаркадий, мимо ритмично вибрирующих под гул реактора, плавающих в воздухе гигантских инфузорий дальше и дальше, в самую чащу этого планетарного бестиария. Вот и наш угол.

Не доела, говорит Машка, и смотрит на тортик.

Подбежавшая Кристя шепчет ей на ухо, прикрывшись ладонью, и одновременно не сводя одного глаза с гладковского кадыка. Обе заговоршицки хихикают и стреляют на него бровями. Он чопорно, оттопырив мизинец, уминает баклажаны.
Девушки, вслух, пожалуйста, скрипит из динамика вездесущий Стац.
Видите ли, князь,  начинает Мария, сдвинув консоль, референт Кристина осмеливается испросить вашего соблагоизволения на следующий контакт, буде вам, конечно, не в оторопь.
Передайте референту, по слогам топорщится Серж (мизинец в сторону, кадык ходуном, взгляд — на коническую спираль реакции в окне), что хоть и не достало невинной деве самолично испрашивать в подобных оказиях, по рассмотрению сего прошения, я склонен дать положит...

Он едва успевает сохраниться, как Кристина, быстро перегнувшись через стол, тыкает языком его в щеку. На щеке тут же выступает светящееся пятно инжекции. Он выпрыгивает с глазами навыкате, дает "Тарзана" и, схватив её, визжащую, в охапку, с грохотом катится в центр зала. Сирена ревёт в ответ.

Мы смотрим, как они растирают площадку в пыль. И все сейчас смотрят на них, и все сейчас думают, что вот эта пара, та самая, быть может, которая вживую, вот здесь и сейчас, одни, настолько яростно и натурально, так выразительно и страстно, как если бы без слов — только дело, только движение: влево, поворот назад, шаг вперед, за талию, рука в сторону, прямо перед собой, голову вниз и плавно, скользя, летя над полом, в свете зеркальной луны под потолком, под эту дикую крошащуюся мелодию, в ритме пульса, человеческого сердца, выстукивая в такт, падая, ниже и ниже, уже прямо в ноги, и взлетая, и опять, и снова, и тише, тише, тише...
Народу как на свадьбе, это Костик, непонятным образом сидящий в Машкином кресле, отмахиваясь от танцоров, протягивает мне пластинку. Вздрогнем, Михаил.
Вздрогнем, отчего же. Это такое дело, что надо обязательно вздрогнуть.
Мы пьем. Блестят огни на пульте, секунды отчеркивают прошлое, и неотвратимо близится старость...

Испытания завершены, всё в минусе, и Стационарному ничего не остается, как распустить нас по домам. Мы понуро выкатываемся на улицу. Шумно — и тишина. Шагалов, он же Костик, он же Пресный, запирает за нами окна. Снег перестал, теперь он просто лежит на всём, притворяясь спящим. Все ищут свои карты, ярко-синие сторожевые маячки такси кружат над тротуарами. Кто-то забыл пальто, слышны требования продолжения банкета и угрозы немедленной расправы над несогласными.

В машине холодно. Я выключаю автокрио, и мы долго сидим в неподвижности, глядя на разъезжающихся друзей. Черное небо расчерчивает полоска лайнера. "Как вы оцениваете возможность раскрытия при повторном заходе? — Как хреновую". И ведь не придерешься.

"Сто семнадцатый Новосиб, если с востока", со знанием дела поправляет Машка, внимательно наблюдая за ним, просовывает пальцы в мой рукав, "На разгон сбрасывает, близняшки там сейчас, помнишь их?". Я помню. "Близняшки", на предзачете только и разговоров было что о них.

Кто-то стучит в окно — Спартак с Анджелой, смешные, лезут попрощаться. Машка, распылив ладонью стекло, протискивается наружу, целует подругу, о чём-то там они шепчутся, я уже не лезу. "Твоим привет, увидимся в следующей четверти."

Откидывается не сиденье и сверлит взглядом цифры на лобовом.
Надо как-то поддержать её, я и панически ищу слова, но ничего не идет на ум — так и смотрю на её чудный профиль на фоне белого окна.

Мы отчаливаем, улица послушно проваливается вниз, и только высотный штырь антенны тянется мимо, уходя секция за секцией в пустоту междустенного пролета. Вокруг кварталы спящей заснеженной тишины. Рубиновый купол Новой Ольгинки тускло мглеет на том берегу.
Это ведь не конец, говорит она, и половинка Луны справа трагически подсвечивает ей ресницы.
Нет, майор.
У нас ведь ещё всё впереди.
Да, майор.
Столько возможностей
Очень много.
Может, даже миллион!
Может, даже миллион, смеюсь я.
Ищет на заднем сидении фуражку, надевает мне на голову. Тридцать два года, рыжая, мелкие веснушки под глазами, тонкие губы. Когда сердится, у неё краснеют щеки. Любит фиолетовое с бежевым, и когда тепло. Заступила месяц назад и уже недурно справляется. Ревнива.
У нас впереди целый миллион.

Tags: Ненаписанное
Subscribe

  • (no subject)

    И раз уж речь зашла об Одри — "Двое в пути" (Two for the Road), третья её работа у Стенли Донена и буквально предпоследняя перед…

  • (no subject)

    При всей моей декларируемой (воображаемой) индифферентности к Билли Уайлдеру смотреть его можно, а в некоторых местах даже нужно. В "Раз, два ,…

  • «Двойник» / «Враг» Айоади / Вильнёв

    Англо-канадские близнецы премьеровались в мировом прокате с разницей в один день, а, добравшись до отечественного (в обоих случаях —…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments